Эпоха Просвещения в искусстве XVIII века третя часть
Актер, исполнявший роль Фердинанда — сына герцогского министра, повернулся к креслам, где восседала знать тогдашней Германии: «Вы достигаете благополучия почти всегда ценою гибели другого. Зависть, страх, ненависть — вот те мрачные зеркала, в которых посрамляется величие властителя... Слезы, проклятия, отчаяние — вот та чудовищная трапеза, которой услаждают себя эти прославленные счастливцы». И публика, заполнившая галерку, восторженным гулом одобрения встретила эти слова, вместе с полюбившимися героями мещанской трагедии она мечтала освободиться от тирании, возмущалась подлостями влиятельных негодяев, горько оплакивала гибель юных влюб¬ленных. Театр стал для немцев живым зеркалом их собственных судеб и судьбы всей нации. Разделенная пограничными полосатыми столбами на три сотни карликовых княжеств, феодальная отсталая Германия постигала азы Просвещения по пьесам Шиллера. Дворянин Фердинанд отстаивает свою любовь к дочери го-родского музыканта, ибо истинное чувство выше привилегий пятисотлетней родословной; Карл Моор объявляет войну миру роскоши и подлости, в котором живет: «Дайте мне несколько таких смелых голов, как я, и Германия станет республикой...»; маркиз Поза страстно защищает свободу и достоинство человека: Да, человек ценней, чем мнили вы, Порвет он путы векового сна. Свои права потребует обратно. Шиллер преподал соотечественникам высокие уроки человеч-ности, уроки, по которым учимся и мы. Задумайтесь, почему сегодня, как и двести лет назад, зрители театров всего мира, затаив дыхание, внимают нестареющим героям шиллеровских пьес? Какие вневременные, внесословные общечеловеческие ценности открывают для себя зрители всякий раз, когда поднимается занавес и на сцену вступают персонажи такого далекого и такого созвучного нам века Просвещения? Разгадка секрета была известна другому великому пророку века Разума и Света — Иоганну Вольфгангу Гёте (1749—1832). Его голос звучал в унисон с речью молодого драматурга. Поэт бунтует против сословных предрассудков, рутины и невежества, сгибающих человека, заставляющих его пресмыкаться. Цель искусства он видит в воспитании людей, исполненных мужества, силы и доброты. Таков Гёц фон Берлихинген — рыцарь и смельчак, презирающий титулованных подлецов. «Самое тяжелое — не сметь быть человеком!» — восклицает он. Одновременно с драмой о Гёце родился «Прометей». Титан Прометей не желает подчиняться власти богов, не желает даже разделить ее с ними. Он мудр, благороден, вопреки решению Зевса, дарит людям огонь, учит их ремеслам. Бунтуя против богов, Прометей не признает власти Зевса: «Мне — тебя чтить? За что?» Он чувствует себя равным владыке Олимпа, ибо сам — Творец: Здесь я людей ваяю, И в них — мой образ, Мне подобное плетмя — Чтоб мучиться, плакать, Наслаждаться, веселить себя, С тобой не считаясь, Как я! Но поиски героя, способного выразить все мырли и чувства автора, продолжаются, пока Гёте не наткнется на старинную легенду о чернокнижнике Фаусте, продавшему душу дьяволу. Фи-лософская драма, созданию которой отдано 60 лет жизни, завершает век Просвещения утверждением величия Человека, борющегося за свои идеалы. Состарившийся Фауст приходит к пониманию вечной истины: ...Жизни годы Прошли недаром; ясен предо мной Конечный вывод мудрости земной: Лишь тот достоин жизни и свободы, Кто каждый день идет за них на бой! Всю жизнь в борьбе суровой, непрерывной Дитя, и муж, и старец пусть ведет, Чтоб я увидел в блеске славы дивной Свободный край, свободный мой народ!
