Ячеоашний ассистент режиссера, а еще раньше — екульп--гол бросивший свою профессию, вроде бы случайно выбравший Говеллу Мопассана для немого дебюта, и вдруг...
В основе этой метаморфозы лежат причины„о которых он сам ттаписал в статье, опубликованной в книге «Как я стал ре¬жиссером»- «После «Ленина в Октябре» я окончательно стал ре¬жиссером и никто уже в этом больше не сомневался... Однако есть и внутренняя сторона процесса. Тут начинается тема очень серьезная и объемная. Совсем новая тема. Это история о том, как складывалась не профессия, а мировоззрение и художниче¬ская вера мастера в то, что определяет и решает его судьбу в ис¬кусстве».
Надо сказать откровенно, что вышеупомянутая «совсем но¬вая тема» волновала автора этих строк еще тогда, когда, сидя напротив него в кабинете, молча, чтобы не попасть на пленку, я, как в немом кино, реагировал на его рассказы, хорошо пони¬мая, что не долго останусь единственным их слушателем. Доку¬ментальное начало, воплощенное в голосе М. Ромма, многочис¬ленные свидетельства его самого и тех, кто сопровождал мастера в жизни и в искусстве, займут свое необходимое место на этих страницах.
Для начала приведем документ, изложенный в традиционной эпистолярной форме.
«Родился я в г. Иркутске, в Сибири. Лет до пяти жил в За¬байкалье, недалеко от нынешней столицы Бурят-Монголии Улан-Удэ, но севернее, верстах в ста от железной дороги.
Дело в том, что отец мой был одним из старейших русских социал-демократов. Прямо с университетской скамьи он пошел в подполье и вскоре был арестован и сослан в Сибирь.
Мать моя поехала за ним.
Поженились они за неделю до ареста отца, и мой старший брат родился в то время, когда отец сидел в Петропавловской крепости. А я родился уже в Сибири. По профессии отец был врач.
Близкое, с самого детства и до юности, знакомство с русской революционной социал-демократией пригодилось мне потом, когда я ставил ленинские картины.
Лет с девяти я рос в Москве. В Москве я окончил гимназию в 1917 году и поступил в Московское Училище живописи, вая¬ния и зодчества. Я решил стать скульптором. Это не мешало мне также подвизаться на театральном поприще — в качестве акте¬ра.
Году в 1918-м я бросил скульптуру и, как говорится, оку¬нулся в жизнь. Сначала я был продагентом... Очень много разъ¬езжал по градам и весям России в этом качестве. То были годы
военного коммунизма, и вы легко можете себе представить ха¬рактер моей деятельности. Впрочем, я сочинял стихи, то есть считал свое продагентство временным обстоятельством.
Затем я попал в армию. В Красной Армии я проделал разно-образную и головокружительную карьеру, которая была воз¬можна только в те бурные годы. Я был рядовым красноармей¬цем. Потом телефонистом. Потом случайно попал в какую-то комиссию какого-то штаба и, в конце концов, к 1921 году был уже инспектором Особой комиссии полевого штаба РВСР.
...В 1921 году я демобилизовался и снова поступил на скульптурный факультет Вхутеина. В 1925 году я его окончил. Таким образом, я скульптор. Но в те же годы я кроме скульпту¬ры работал в театре (маленький самодеятельный театр, где я был режиссером и актером), писал повести, рассказы и романы для себя (даже не надеясь их печатать) и вообще пробовал себя во всех видах искусства.
Как скульптор я выставлялся, много работал в дерезе, сделал для Первой сельскохозяйственной выставки (в нынеш¬нем Парке культуры и отдыха) две гигантские статуи рабочего и крестьянина в 1924 году (ныне они погибли). После окончания Вхутеина я работал в газете, писал, переводил с французского (Золя, Флобера, Мопассана), опять же пробовал свои силы в театре, вообще метался.
В кино я пришел много позже».
Это из письма П. Д. Герману, собиравшему материалы о крупнейших деятелях русского п советского искусства. На письме дата: 12 апреля 1946 года. Заставка у письма такая:
«Мне 45 лет. Я лысый. Лысею я лет с 30-ти и перестал огор¬чаться по этому поводу лет пять. Вот вам данные о моем воз¬расте. Я полагаю, что пока человек огорчается из-за своей лы¬сины — он молод. Когда же перестал огорчаться — он уже стареет».
Забавное вступление; эта интонация свойственна М. Ром¬му. Всякий раз, когда он говорил или писал о себе, оп сдабри¬вал иронией и юмором автобиографию.
Его младшая сестра, Ида Ильинична Ромм, начинает свои воспоминания с характерной фразы:
«Легкий человек — Михаил Ильич!» Так сказал году в 1920—22-м один хороший знакомый нашей семьи. Юмор и весе¬лость, ум, открытость, деликатность н тактичность — почти женские, неотразимое обаяние, душевная щедрость — вот его качества, какнм я помню его с детства» *.
Эти страницы много дают для понимания среды, атмосферы дома, обстановки в семье, где он рос и воспитывался.
«О маминой семье знаю мало. Знаю, что ее отец работал в Публичной библиотеке в Петербурге, заведовал отделом древних рукописей. Это была безусловно интеллигентная, обра¬зованная семья. Мама была очень красива, даже в старости. Натура художественная, очень начитанная, обладавшая арти¬стическими данными, она страстно любила театр и мечтала стать актрисой, даже встречалась по этому поводу со знамени¬тым Давыдовым. Свою любовь к искусству она сумела передать детям».
Возникает колоритная фигура деда, Максима Романовича Ромма, владельца виленской типографии; разорившись в на¬чале 90-х годов, он, как некогда король Лир, известил своих детей, что жить будет по очереди у каждого. Что и исполнил. Внуков любил: «всегда давал гривенник, чтобы мы пошли в синематограф».
Первые впечатления, полученные на сеансах в «синема», запали в память. Спустя много лет они неожиданно ожили на экране. М. Ромм нередко рассказывал студентам своей мастер¬ской о том, как начиналось — с балагана — искусство века, каким убогим, по нашим меркам, оно было и все же чем-то волнующим, затягивающим. Среди других лент «синематогра¬фа» он вспоминает одну мелодраму.
«Мелодрамы были не менее чудовищны по глупости и лапи-дарности построения, но также производили сильнейшее впе¬чатление. Вот, например, мелодрама, которая настолько меня потрясла в детстве, что врезалась мне в память на всю жизнь. Я, тогда восьмилетний мальчик, рыдал (кстати, рыдал весь зрительный зал). На пляже — муж, жена и ребенок. Муж очень хороший, солидный человек, а жена молоденькая, оче¬видно очень легкомысленная. Появляется молодой человек в соломенном канотье, в белых брюках, с закрученными вверх усами, что означало крайнюю степень легкомыслия. Он под¬мигивает жене, делает преувеличенные жесты; она идет к нему. Все это снято р одном кадре. Они уходят. Муж, обнаруживший пропажу жены, в бешенстве подпрыгивает и бросается в пого¬ню. В это время девочка идет в воду, набегает волна. Следую-щий кадр: рыбак несет труп девочки, а у мужа в это время бур¬ное объяснение с любовником. Муж и жена бросаются к девоч¬ке. Все рыдают. Девочка мертва. Всё. Называлось это «Драма У берега моря». Картина продолжалась 5—6 минут, но так как море было настоящее, волны ходили, как настоящие, и рыбак нес девочку из воды, все свято верили, что девочка утонула
по-настоящему, и в зале захлебывались рыданиями» ?г— гово¬рил он в лекции студентам.
Его ученик,; режиссер А. Митта, в своем фильме «Гори, гори, моя звезда» наглядно воспроизвел этот рассказ: герой фильма, владелец бродячей киношки (его играл Е. Леонов), крутит «Драму у берега моря» в амбаре, и кадры ленты, снятые в манере стилизованной пародии, вызывают у присутствующих тот самый эффект, о котором вспоминал М. Ромм.
Впечатления от «синема», как бы они ни были красочны, не шли ни в какое сравнение с памятными страницами детства, которые были связаны с семьей и в первую очередь с личностью отца. Не любивший громких слов и показной сентиментально¬сти, М. Ромм называл его первым своим Учителем.
В журнале «Каторга и ссылка» за 1928 год — год смерти отца — в разделе «Лики отошедших» помещены отклики и воспоминания товарищей и фрагменты из автобиографических записей самого Ильи Максимовича Ромма (партийная кличка «Герасим Федорович»).
«Родился в 1869 г., учился в Виленской гимназии и в Харь¬ковском университете, который окончил в 1897 г. по медицин¬скому факультету. К социал-демократическому движению со¬знательно примкнул в 1893 г. в Харькове, где принимал участие в марксистской организации и в рабочих кружках в качестве пропагандиста»4.
