Арестован он был в конце июля 1899 года и год просидел в Петропавловке. Из ссылки вернулся в Вильно, где в 1904 году работал по транспорту людей и литературы через границу. Работа эта в документах значилась как «военно-революцион¬ная».
Илья Максимович не принадлежал к главному — больше¬вистскому течению в РСДРП. Но вот что пишут о нем товарищи:
«В спорах с обывателем и обывательствующими из бывших людей он иногда незаметно для себя становился ярым защитни¬ком большевиков» ^.
«В Илье Максимовиче крепко сидела выучка марксистской школы 90-х годов, та особенная закалка, которую давал первый героический период рабочего движения в России» 6.
«Он отошел от политической жизни, но глубокий интерес к происходящему, живая любовь к людям и преданность рабо¬чему классу до конца дней жили в нем» 7.
В 1982 году в журнале «Байкал» появилась публикация А. Семенова «Детство мое прошло в Бурятии» (страница биогра¬фии Михаила Ромма), где содержится ряд новых сведений о пе¬риоде ссылки семьи Роммов.
Что послужило непосредственной причиной ареста? «Он
обвинялся в организации тайной типографии в городе Белосто¬ке в «пропаганде социалистических идей среди рабочих» 8. Автор публикации в свою очередь обращается к книге А. Ме¬щерского «Первые марксисты в Сибирской ссылке» (Иркутск, 1966) и приводит оттуда выдержку о революционной деятель¬ности И. М. Ромма, продолжавшейся в Иркутске: «Руководите¬ли кружков, по-видимому, были связаны между собой, часто собирались на собрания, обычно на квартире М. А. Цукасова, а затем И. М. Ромма, метко названной кем-то из революционе¬ров «клубом ссыльных» 9.
А. Семенов продолжает: «Начальник Иркутского жандарм¬ского управления доносил генерал-губернатору, что админи¬стративно-ссыльный Илья Ромм «по своему поведению и образу жизни крайне вредно влияет на ту среду, в которой он вращает¬ся. Он растлевающим образом действует на окружающую моло¬дежь, поселяя в умах последних мысль о необходимости борьбы против правительства...»
Илье Максимовичу и его семье грозит высылка в Якутск. Положение крайне обостряется. На руках Марии Исааковны,, жены Ромма, маленькие дети. Сын Александр родился, когда Илья Максимович находился в Петропавловской крепости. Отец увидел его только через год. Несмотря на то, что перве¬нец был грудным, Мария Исааковна последовала за мужем в ссылку в Восточную Сибирь. 24 января 1901 года у них ро¬дился второй сын — Михаил, родился в Бурятии, в Заиграево... И вот разгромлен революционный кружок. Мария Исааковна, предвидя опасность для своих детей, уезжает в Петербург. . Она обращается к знаменитому ученому, члену государственного совета, сенатору Петру Петровичу Семенову-Тян-Шанскому, просит о заступничестве» 10.
Здесь же приведена выдержка из письма ученого иркут¬скому генерал-губернатору: «...требование о выезде семьи из Иркутска сейчас может быть действительно смертным при¬говором для ребенка... Я уверен, что Вы не откажете сделать срочно распоряжение об отсрочке высылки Ромма» ll.
Семье разрешают выехать за Байкал.
В апреле 1966 года автор публикации встретился с М. Ром¬мом, когда тот читал лекцию во ВГИКе, и попросил его расска¬зать об иркутском периоде жизни родителей.
«Когда мне не исполнилось и года, то нашу семью выслали дальше — в Бурятию, под Верхнеудинск... В Заиграеве нахо¬дилась колония политических ссыльных. В Бурятии я жил лет До пяти, там родилась и моя младшая сестра» 12.
«Семья Ильи Максимовича Ромма дружила с многими боль-шевиками первого, ленинского призыва,— продолжает автор
публикации.— Среди них были Розалия Самойловна Землячка, Глеб Максимилианович Кржижановский, Елена Дмитриевна Стасова» 13.
«После ссылки мы старались селиться в тех местах, где сни¬мали комнаты старые друзья,— скажем, Землячка или Кржи¬жановские,— вспоминает М. Ромм.— Хорошо помню, напри¬мер, что Глеб Максимилианович с женой два года жили рядом с нами: детей у них не было, и нас, ребят, они очень любили» ". Эти воспоминания, как и многое другое из его литературного наследства, опубликованы в трех томах «Избранных произведе¬ний» М. И. Ромма.
Детские впечатления положили начало формированию его духовного облика, характера и миросозерцания. Именно они во многом определили ту «внутреннюю сторону процесса», как он сам говорил, процесса созревания человеческого и ху¬дожнического «я».
Память об отце жила в нем не тускнея; как и другие, он учил сына «без указки, без перста», по выражению М. Ромма.
«Первым из них был мой отец. Он был необычайно добрым человеком. Более доброго человека я просто не видел, не встре¬чал. Хотя одновременно был очень вспыльчнв1 принципиален и нетерпим...
...Отец очень гордился, что я пошел в Училище живописи, ваяния и зодчества, впоследствии Вхутеин, и решил стать скульптором. Он решил, что вообще это безумная затея и скульптор из меня выйдет плохой. Он был, вероятно, прав. Отец однажды, когда меня не было (я куда-то уезжал на три дня), взял мою скульптуру — голову женщины — тяжелен¬ную, положил ее в мешок и понес. Автомобилей тогда не было. Надо было пешком идти к Михаилу Петровичу Кончаловскому, врачу и брату знаменитого художника Петра Петровича Кон-чаловского. И сказал: «Михаил Петрович, я прошу, скажите Петру Петровичу, пусть он поглядит эту работу и скажет, талантливый человек делал или нет?»
Петр Петрович посмотрел и сказал: «А кто это?»
«Мой сын»,— сказал мой отец. «Ну что ж, это очень способ¬ный и работоспособный человек, это прекрасная работа».
Отец притащил обратно эту вещь, поставил на место и ничего не сказал мне. И только после его смерти я узнал, что он чуть не плакал оттого, что я бросил скульптуру. А я бросил ее без¬надежно. Отец никогда не хотел мне мешать.
Это урок необыкновенной терпимости. А между тем всему, чему нужно было меня научить, он научпл. В частности, более принципиального человека я не знал» J5,
Семья Роммов была общительна. Завязавшаяся в детские годы дружба нередко сохранялась на всю жизнь. У сестры Иды была подруга Верочка Пашутина, из актёрской семьи. 'Много лет Вера Николаевна Пашутина-Нароушв;:ли работала в биб¬лиотеке ВТО. Познакомились девочки в бывшем именпи «Ар¬хангельское», где в голодные годы существовала своеобразная детская «колония», как тогда она называлась; ребята трудились на земле, выращивали овощи и тем в какой-то мере кормились.
«Мы живем в самом Архангельском парке, и розовом домике «Каприз»,— писала Вера, тогда пятнадцатилетняя девочка, в своем дневнике. На одной нз его страниц появляется старший брат подруги.
«У нас организуется литературный кружок... Главный орга¬низатор Мура Ромм. Хотелось бы написать его характеристи¬ку, но, к сожалению, не умею. Очень современен. Классики уже устарели, читать их скучно. Хочет быть скульптором. За¬нимается в студии Голубкиной. Ставит ее чуть ли не выше всех. Антокольский — хороший скульптор. А Микеланджело и дру¬гих не упоминает. Родена любит...
Наверное, умный и развитой. Есть детское, хотя считает или, вернее, старается держаться часто как взрослый — ему 18 лет. Никчемности нет... Симпатичный. Хотя в колонии всех любишь» (10 августа 1919 г.).
Вторым своим Учителем он называл выдающегося скульп¬тора Анну Семеновну Голубкину. И вновь, подобно отноше¬ниям с отцом, он воспринимал занятия в ее мастерской прежде всего как уроки человеческого поведения, а не только овладе¬вал там навыками ремесла ваятеля.
В книге о А. С. Голубкиной, вышедшей в 1983 году, сказа¬но: «Она почти мучительно ощущала ответственность худож¬ника перед людьми и понимала скульптуру как могуществен¬ную форму утверждения человека и человечности...» 1в В книге этой напечатаны воспоминания М. Ромма:
«Множество самых странных обстоятельств толкает человека туда или сюда. Какая-то удачная среда, удачные встречи форми¬руют его. К этому относится знакомство с людьми в первую очередь. С кем человек повелся с детства, кто его учил с самого начала, кто ему помог увидеть себя, понять себя, какой-то свой путь найти, какую-то свою дорогу. Голубкина, пожалуй, пер¬вая научила меня тому, как надо относиться к искусству» 17.
Он набрасывает ее портрет: «Орлиный такой нос, строгий взгляд, жилистая. Куталась в какую-то черную шаль и курила махорку-самосад в козьей ножке из газеты».
Манера учить передана М. Роммом в следующем диалоге:
« — Анна Семеновна, ломать?
(Он лепил портрет старика натурщика, и трижды она гово¬рила ему безжалостное «ломайте».)
— Кусок хлеба у вас есть?
Восемнадцатый год, с хлебом не очень-то, но у меня был ку¬сок хлеба в кармане на завтрак.
— Вот сидит старик натурщик, дайте кусок ему. Я дал ему кусочек. Она говорит натурщику:
— Съешьте.— С ними она на «вы» была. Он съел. Она говорит:
— Ест?
— Ест.
— А ваш,— показывает на глиняного,— не ест. Я говорю:
— Он и не ел.
— Да он и есть у вас не может, он кусок хлеба не съестг. этот ваш...
— Так он же глиняный.
— Нет, он не глиняный. Это вы считаете, что он глиняный. Там не глина, там человеческое мясо, а вы его рвете кусками. Вот, смотрите, отхватили...
— Мне казалось, что так по форме лучше.
— Лучше! До кости уже добрались, до самой кости! Это не глина, это же человеческое тело, его любить надо, любить лицо. Надо чувствовать, вот здесь твердое, а вот здесь мягкое. Вот, как тело ласкайте, делайте, тогда получится похоже и будет есть!
Я запомнил этот урок. Он мне показался необыкновенно правильным в смысле того, как надо относиться к искус-ству...» 18.
Рядом на страницах книги помещен дружеский шарж Н. А. Дирик-Гатлих «А. С. Голубкина во Вхутемасе». Высокая, с дымящейся козьей ножкой, она держит за руки учеников-детей, а в правом углу изображена летящая, как при игре в че¬харду, фигурка — это и есть Михаил Ромм.
