Соседство под одной крышей разных постояльцев, каждого со своей судьбой, приоткрывающей тот или иной социальный слой,— этот мотив «пансиона» кочевал по страницам многих литературных произведений. Конструктивные выводы такого строения очевидны: собранная в четырех стенах группа персо-нажей образует во много раз уменьшенный общественный ма-кет, на котором испытываются и проверяются различные поли-тические и нравственные проблемы. «Пансион» претерпевал всевозможные превращения. Он мог предстать в виде Ноева ковчега в «Мистерии-буфф» или оказаться дилижансом в «Пыш¬ке», но каждый раз «пансион» олицетворял людскую общность и одновременно социальную разделенность.
Е. Габрилович и М. Ромм решили воспользоваться его наи-более часто встречающейся модификацией. «То мой отель»,—
называет свои меблирашки хозяйка. Литературная традиция была привита на кинематографическую почву.
Конструкция «Мечты»,, возведенная по литературному об¬разу и подобию, наследовала не одни только внешние при-меты классического опыта. Речь шла о социальном срезе мелко¬буржуазности. Для решения этой задачи литературные «тылы» могли оказать неоценимую пользу, даже если иметь в виду,, что картина находилась в политическом «авангарде» и была точно датирована событиями на западных границах лета и осени 1939 года. Историческая дистанция,, отделявшая худож¬ников от обитателей меблирашек, невольно рождала ирони¬ческие текст и подтекст. Вместе с ними рядом также неиз¬бежно возникала гуманистическая традиция решения образа «маленького человека». Подобный художнический и нравст¬венный сплав отлично выражала фраза Е. Габриловича, под¬черкнуто стилизованная: «Писали^ иронизируя^ но и со¬страдая».
С помощью обычного приема-повтора, своеобразного кине-матографическоро рефрена, удалось раздвинуть границы дейст¬вия. Дважды возникают на экране панорамы города, снятого с верхней точк% и проплывающая по крышам и шпилям над¬пись:
«В этом городе было пять костелов, две тюрьмы,, четыре фаб¬рики, тридцать девять публичных домов,, двести сорок торго¬вых лавок...»
Ироническая статистика помещается вовнутрь докумен-тальных кадров,, таких редких в павильонном фильме. Раз и другой кадры перехватывают сюжет; благодаря документа-лизму они действуют как стилевой удар, и пансион Розы, под¬веденный под крышу города,, приобрел новую площадь.
Групповой портрет вновь, как и во времена «Пышки», на-чал складываться из сцены в сцену, но если в экранизации Мо¬пассана отдельные персонажи играли роль деталей общего кинопортрета, если коллективность их действий и эмоций под¬черкивала целостность образа «буржуа», то в «Мечте» метод сложения человеческих характеров был гораздо более сложным,, условно говоря — контрапунктическим. Каждый персонаж вел свою судьбу-мелодию, которая входила в общее оркестровое звучание, но не теряла индивидуальной окраски.
Общество, собранное в пансионе, имело свою не только со¬циальную, но и художественную иерархию. Отсчет начинался с прислуги Анки. Она приходила из деревни в город тем же путем, который до нее проделали другие персонажи советского кино, в том числе крестьянин Петр из «Златых гор» С. Ютке¬вича. У них было много общего. Надежды; «на коня зарабо-
тать», «батьке лошадь купить». Тема «невольного предатель¬ства»: Петр ранит вожака забастовщиков, Анка хватает в кафе, где она служит, рабочего-подпольщика Томаша. В дальнейшем героев ожидает социальное прозрение. Да и в названиях обоих фильмов — «Златые горы» и «Мечта» -г- слышится один ирони¬ческий подголосок.
Кинематографическая традиция легко угадывается в сю-жетной предначертанности образа Анки. Однако конкретный характер заполняет социальный контур роли. В мире подав¬ленных желаний, изломанных судеб и лихорадочных надежд она естественна и проста; это чистая душа, наивная и беско¬рыстная, несмотря на гроши, зажатые в кулаке; с нее начи¬нается отсчет не только вверх по социальной лестнице, но и по психологической шкале, отмечающей рост духовной напря¬женности, все более кричащие, порой исступленные интонации в звуковых рисунках образов. Конкретность характера Анки проистекала не только из сценария.
Группа приехала на натурные съемки в освобожденный Львов. Е. Кузьмина стала искать свою героиню на улицах го¬рода. Она давно не снималась, работа над «Пиковой дамой» была прервана, маленькая ролька украинской дивчины в филь¬ме «Всадники» не могла, конечно, удовлетворить жажды ак¬терского творчества. И вот наконец большая роль, тщательно выписанная, но вся из чужой, незнакомой жизни. Как понять^ а главное, как сыграть ее?
«Мечта» в основном снималась в павильонах. Львовские кад¬ры по метражу заняли в картине скромное место. Но для акт¬рисы эта поездка оказалась решающей. Несколько романтиче¬ская окраска, которая раньше привлекала в роли и казалась выигрышной, быстро слезла под напором живых впечатлений. «Это все были девушки, которым, как моей Ганке, в городе здорово повезло. Большинство же пришедших на заработки так и оставалось на улице... Мы видели их, бродящих по ве¬черним улицам. Очень бедно, но крикливо одетых. С молодыми лицами, как будто уже тронутыми тленом. С потухшими, но часто при этом нахально-вызывающими глазами» и,— пишет
Е. Кузьмина.
Такой Ганка могла бы стать. Это была конечная проек-ция ее судьбы, которая в фильме переломилась в лучшую сто¬рону благодаря социальному событию, что также надо было по-человечески оправдать и актерски представить в роли.
Строчки из дневника: «Наконец запущен в производство фильм «Мечта». Фильм ставит Ромм. Авторы сценария Е. Габ¬рилович и М. Ромм. Актеры — Ф. Раневская, Астангов, Плятт< Болдуман, Киселев, Войцик. Правда, Войцик — кинематогра-
фическая актриса... Но остальные! Театральные киты! Как я буду выглядеть рядом с ними? Потяну ли?! Очень страшно...» 12. Страх по-своему роднил актрису с героиней и помог в ко¬нечном итоге сыграть ее. Какой же она получилась — Анна, Анка, Ганка?
От опыта актрисы немого кино в игре Е. Кузьминой сохра-нилась особая пластика движения, во многих кадрах более убедительная, чем речь. С учетом возможностей актрисы Ромм строит сцену в кафе, похожую на пантомиму: трижды Кузьми¬на в нарастающем темпе проносится по залу с подносом в ру¬ках, пока не опрокидывает его на посетителя. Сюжетно это оправдано тем, что потерпевший, пан Комаровский, гоняет Анку туда и обратно: «Кофе пролито на блюдечко... Переме¬нить». Однако сюжетное оправдание не единственное; причина неожиданного фиаско — в характере девушки, упоенной успе¬хом, завороженной артистизмом самого ритуала обслуживания, когда поднос в ее руках балансирует над головами сидящих и в высшей точке полета обрушивается вниз, подобно мечте о карье¬ре. Тема судьбы сыграна пластически. Как на листе бумаги, на экране проявляется ирония надписи: «Анке здорово повезло в этом городе...»
