Соседство под одной крышей разных постояльцев часть 3
Новый план и новая грань характера — Роза в лавке, раз¬говор с покупателем идет на звуковом фоне разгорающейся ссоры в гостиной; мысленно она уже там, и невинная фраза: «Может, все-таки пан возьмет коробку конфет для своей да¬мы?» — произносится с закипающим гневом и явственной угрозой.
Монтажная перекидка, и вот ее крик «Малча-ать!» заполняет комнату. Монументальная фигура с воздетой рукой надвигает¬ся на зачинщика ссоры Домбека. Роза искренна в гневе и теат-ральна, сознавая, что на нее устремлены глаза всех. Зарвав-шегося жильца ставят на место с помощью небольшого социаль-ного монолога на тему «о месте человека в жизни»; квартирная склока поднята на уровень диспута:
«... Вот ткач. Я знаю, что это ткач. Вот невеста. Я знаю, что она невеста. Вот изво... Где извозчик? Вот извозчик. Я знаю, что он извозчик. Я хозяйка. А вы кто?»
В цитате из монолога легко прочитываются интонации, жесты Розы. Крик Домбека «Я кончил академию в Вене!» немедленно вызывает базарный отыгрыш: «В тюрьме вы кончили академию!» Монолог сменяется торговым лексиконом, ссора затихает, все рассаживаются за столом, игра в лото продолже¬на, вновь в руках Розы листочек объявления: «Молодая пи¬кантная шатенка... Не то!»
Бумажка отброшена. Диктует свой вариант, где невеста согласна па все, кроме прокаженных и сумасшедших, были бы деньги. Последний кадр сцены и новое преображение: Роза исполнена философской умудренности, глаза источают неве¬роятную жалость:
«Конечно, так не пишут! Так думают, милая моя...» Искусство Ф. Раневской подчеркнуто. Виртуозные перехо¬ды, смены настроений, контрасты интонаций образуют рельеф роли. Рассчитанная, подобно скульптуре, на круговой обзор, она поворачивается перед зрителем разными сторонами. Мане¬ра игры выглядит театрально преувеличенной, далекой от естественного поведения персонажей, как, например, в филь-мах Ю. Райзмана и С. Герасимова. Сказывается разница ре-жиссерских позиций. В пылу полемики М. Ромм однажды назовет чужую манеру «бормочущим кинематографом». Его неправота настолько очевидна, что не требует оправданий. Нужно лишь иметь в виду повышенную меру условности в ре¬шении людских характеров, которой придерживается М. Ромм. Человеческое и социальное в образах «Мечты» находятся на уровне концентрата.
К тому же больше, чем Ф. Раневская, театральна сама Роза Скороход. Привыкшая находиться на людях, поставленная в центр круговой композиции, она чувствует и ведет себя как на «авансцене».
Эта роль, как и сам фильм, словно бы затерявшийся меж двух времен — мирным и военным,— не часто поминаются в истории кино. Но чем дальше в прошлое уходит «Мечта», тем больше вырастает она в своем значении и особенно благодаря искусству Ф. Раневской, которое настолько высоко и самобыт-но, что не требует дополнительных эпитетов. Ромм мог быть до¬волен, зная, что предоставил замечательной актрисе, явно обез¬доленной ролями, такую редкую возможность самовыражения. Много лет спустя к мадам Скороход вернулся и Е. Габри¬лович. Когда-то написавший ее в сценарии, он теперь заново воспроизвел образ на страницах книги, но уже не как свой, а как чисто актерское создание. Вот только часть ее словесного портрета — пассаж о «глазах комедии и трагедии, мудреца и торговки».
