Гарантия доверия — гуманная, антифашистская позиция (1964)
Г. Г.: В чем для вас состоит притягательная сила кино-фестивалей? Недавно вы говорили, что это своего рода поли¬гон, на котором выявляются главенствующие тенденции в мировом кино.
Б. Й.: Участники фестивалей стремятся найти общий язык, обменяться мнениями в духе девиза, под которым проходит фестиваль. В Лейпциге, куда я приехал впервые, девиз знаменателен: «Фильмы всего мира — за мир во всем мире». Девиз фестиваля в Оберхаузене — «Дороги к соседу», фестиваля в Мангейме — «Человек сегодня», во Флоренции — «Фестиваль социологического и этнографического кино».
Г. Г.: Вы говорили также о проблемах кинематографа, построенного на диалоге. Не могли бы вы остановиться на этом подробнее?
Б. Й.: Этот жанр, широко использующий возможности
диалога, вступил в соревнование с традиционными разно-видностями документального кино. Конечно, и здесь, в Лейп¬циге, были показаны хорошие образцы смелой работы со зрительными и звуковыми образами. А отягощенные диалогом фильмы поначалу страдали от недостатков формы. Потом, правда, их стали делать более умело и уверенно, хотя в эсте¬тическом отношении они редко были совершенны. Тогда и пришло первое признание. Диалог стал строиться — и это было продемонстрировано в Лейпциге — на новой основе, а именно на основе социальной действительности, освоить которую во всей ее изменчивости и интерпретировать которую кино способно как наиболее подходящее для этого вырази¬тельное средство. Так что жюри пришлось принять новый феномен социального кино. И Лейпцигский фестиваль оказал¬ся в этом отношении в авангарде.
Г. Г.: Как удается отразить действительность с помощью сопроводительного текста? Вы, судя по всему, решили оста-новиться на таком методе, когда планировали и осуществляли съемки?
Б. Й.: Запечатлеть действительность с помощью звучащего слова — это по-новому раскрыть силы, воздействующие на развитие общества, мобилизовать мышление людей. Я решил поработать с сюжетом, который позволил бы мне в известной мере обобщить мой опыт, мои идеи, и взялся за материал, который уже давно был близок моему сердцу: это поли¬тическая и социальная обстановка в «красном» селении округа Эмилия-Романья, а также идейный конфликт между ком¬мунистическим и социалистическим большинством и мень¬шинством, собравшимся под покровительством католичес¬кого священника. Социальная реальность предстала перед нами во всей своей серьезности и неизученности. Объем материала, который предстояло освоить, начал вызывать у меня некоторые опасения. Вскоре я все же почувствовал своеобразную привязанность к этой работе. Правда, кое-кто меня предостерегал, что правда многим придется не по вкусу. И вот, по заданию телевидения ФРГ, я отправился по Эмилии-Романье, в самых «красных» селениях искал патера, предста¬вителя меньшинства, который выразил бы готовность принять участие в моем предприятии, рассказал бы мне о своих трудностях, своих горестях.
Церковные власти были отнюдь не в восторге от моего намерения. После множества бесплодных попыток я добрался до Баньоло — владелец бара в Корреджо сообщил мне, что там есть некий дон Барбьери, смелый человек, который,
пожалуй, поможет мне. К тому времени я уже совсем отчаял¬ся, но решил предпринять последнюю попытку. Я устроил осаду дона Барбьери, заверил его, что меня интересует история его жизни — как и история жизни его противников, которую я также хотел бы изучить во всех деталях. Он отнесся ко мне с доверием и рассказал мне все: каковы его каждодневные обязанности, за что он борется. Слушая его, я понял, что отыскался «главный герой» моего будущего фильма — жизнь все-таки столкнула меня с ним.
Г. Г.: А коммунисты Эмилии и соответственно самого Баньоло были согласны на ваши съемки?
Б. Й.: Нет. Я уверял их, что буду объективен, беспри¬страстен. Но какие гарантии я могу дать им, спросили они меня, и кто я вообще такой? Я отвечал, что я — любознатель¬ный режиссер и хочу, чтобы другие также узнали о труд¬ностях, имеющихся в Баньоло. Но почему они должны были поверить мне? Они напомнили мне, что коммунистическая партия в ФРГ запрещена, поэтому верить моей объектив¬ности и честности они не могли. Ведь они меня совершенно не знали. Восемь месяцев мне отказывали, и за эти восемь месяцев моя гордыня поубавилась в яростных спорах. Мое упорство должно было казаться им подозрительным. Не-доверие лишь росло по мере приближения парламентских выборов, которые накалили обстановку в обоих лагерях, обострили идеологическую борьбу,— благодаря этому дис¬куссии между людьми невероятно оживились.
