Р./ Г.: Нет, к сожалению, не видели.
Р. Л.: В 1960 году мы, взяв с собой кинокамеру, сопровож¬дали сенатора Кеннеди — в ту пору он еще не был прези¬дентом — и Хьюберта Хэмфри, которые выставили свои кандидатуры на пост президента. В ту пору мы еще не знали сенатора Кеннеди. Известно было лишь, что Кеннеди богат и вышел из реакционных кругов, а Хэмфри — беднее, вышел из прогрессивной политической среды. Поэтому все мы думали: лучше пусть президентом станет Хэмфри, а не Кен¬неди. Но когда мы принялись снимать обоих, нам оставалось только монтировать материал — что само по себе было очень трудно, если мы и впрямь хотели быть правдивыми. Камера запечатлела такие разговоры, такие факты, которые никак нельзя было вырезать из фильма, заменив их музыкой и какими-то пояснениями. Мы должны были объективно отра¬жать то, что делали и говорили герои фильма, и лишь очень немногое мы могли бы прибавить от себя — политические взгляды обоих конкурентов и без того становились очевидны зрителю. Что бы ни думали мы о них, об их словах и поступ¬ках — они были налицо, и тут почти ничего нельзя было изменить. Если, конечно, не делать фильмы такого рода в традициях Лени Рифеншталь — тогда надо брать любые кинокадры, какие хочешь, и пригласить духовой оркестр: для плохих людей выбирается плохая музыка, для хороших — хорошая. Потом наговариваешь на пленку, что тебе нужно.
Р./ Г.: Стало быть, агитация в современном документаль-
ном фильме играет лишь подчиненную роль, и, следовательно, необходимо вырабатывать новый способ показа жизни. Значит, зрителю будет представляться все больше возмож--ностей самостоятельно выработать свою точку зрения. Ему предлагают то или иное явление во всей его проблематике, но свое мнение он должен выработать самостоятельно.
Р. Л.: А это опять-таки зависит от темы. Если я вторгаюсь в такую область, в которой ничего не смыслю, тогда я вы¬ступаю исключительно в роли наблюдателя и не высказываю своего мнения. Разумеется, когда я делал фильм «День счастливой матери — миссис Фишер», у меня была своя точка зрения. Не четкое мнение, а, скорее, своего рода приближение к этому. Но я убежден: все то, что я показал, выявил, имеет важное значение. Я мог показать и многое другое, однако не считал это заслуживающим внимания. Разумеется, я могу высказать свое мнение. Однако я не выношу такого рода комментария — будто божественный глас глаголет, повествуя о том или ином событии.
Сто лет назад всякое знание накапливалось за счет не-посредственного опыта. Люди мало читали, в театре бывали максимум раз-два в год. Не было ни кино, ни радио — ничего. Нынче ситуация совершенно иная. Люди проглатывают огром¬ное количество журналов, бульварных повестей, романов, слушают радио, смотрят телепередачи, театральные пьесы, кинофильмы и так далее и тому подобное. Я, например, знаю, как выглядит зал суда и как проходит судебный процесс, но вынужден признаться, что еще ни разу в жизни не бывал в суде. И думаю, что большинство фильмов о судебных про¬цессах делалось людьми, которые, подобно мне, тоже ни разу не бывали в суде. Я видел много фильмов, как хороших, так и плохих, в которых рассказывалось о захвате власти нацистами. Показывали, как правило, такое: вот пришел к власти Гитлер, и уже на следующую ночь отряды штурмо¬виков врываются в дома, выволакивают людей из квартир и так далее... А ведь я бывал в Германии — ив 1935-м, и в 1936-м, и в 1937-м годах — и наблюдал постепенный про¬цесс, непохожий на то, что мне впоследствии показывали. Иными словами: я думаю, что для нас сейчас очень важно вновь в большей мере обращаться к непосредственному опыту, даваемому теми или иными событиями.
Р./ Г.: Несколько лет назад мы видели в Лейпциге аме¬риканский фильм, снятый Даном Дрейзином, о молодых людях, которые хотели музицировать на улице, но полиция запрещала им это. Весь звуковой и образный ряд напоминал
ваши ленты. Может быть, представляемое вами направление вообще характерно для современного американского доку-ментального кино?
Р. Л.: С тех пор как я и Роберт Дрю стали сотрудничать с компанией «Тайм-Лайф», мы получили солидную финан¬совую поддержку. В нашем распоряжении — сроком на четыре года — оказалось два с половиной миллиона долларов, и нам удалесь благодаря этому сделать несколько фильмов. Однако сбыть их впоследствии оказалось невозможным. Поэтому Дрю со своей группой ушел на телевидение. Мы же с Пеннебейкером не хотели работать для какой-либо крупной компании, будь то государственное или частное телевидение. Я хотел бы быть совершенно независимым. Может быть, это и невозможно, но, во всяком случае, я попытаюсь этого добиться. Перед нами стоит и такая проблема: где показывать наши фильмы? Кинофестивали не приносят денег. На теле¬видение мы пробиться не могли. В Америке крупные теле¬компании обычно стремятся сделать тринадцать фильмов на одну и ту же тему. Но я и от одного-единственного фильма и то с ума схожу. Тринадцать фильмов попросту убили бы меня. Понимаете ли, это очень серьезная проблема, и существует она во всех странах Западной Европы, в США, да и в других странах мира.
Р./ Г.: Демонстрируются ли ваши фильмы для публики? Р. Л.: Очень редко. Мы показывали их в киноклубах, изредка они попадают на телеэкраны. В Канаде наши фильмы демонстрируют по-настоящему, это прекрасно. Но одна из важнейших проблем состоит вот в чем: крупные телестанции расходуют большие средства и выпускают множество длин¬ных документальных фильмов, которые могут быть и очень хорошего качества. Бывает, что на один-единственный фильм они тратят сто тысяч долларов — а это очень большая сумма денег. Если этот фильм передадут по телевидению, это уже значит, что он окупился. Затем отправляются копии этого фильма в Англию, Францию, Бельгию, Голландию, Швецию, ФРГ, Данию и так далее — словом, почти повсюду. Например, могут продать Англии одночасовой фильм за четыре тысячи долларов. Если же я сделаю одночасовой фильм — а я бы сделал его дешевле, чем за сто тысяч,— и вздумаю пред¬ложить его английской телекомпании, то ее хозяева скажут мне: «О'кей, мы готовы заплатить четыре тысячи долларов». Поэтому я считаю, что, будучи независимым продюсером, почти невозможно заниматься документальным кино. По¬скольку крупные телекомпании имеют возможность про-
давать свои фильмы по дешевке, мы не можем с ними кон¬курировать. Я не представляю себе, каким образом мы раз¬решим эту проблему, и думаю, что низкий уровень современ¬ных документальных лент во многом объясняется этим. Я считаю, что общий уровень документального кино во всем мире сегодня несравненно ниже уровня 30-х тодов. Поэтому на кинофестивалях зрители обычно стремятся посмотреть фильмы, демонстрируемые на ретроспективных показах,— они лучше новых лент. На мой взгляд, это очень важная
проблема.
Поэтому нам следует серьезно поговорить о том, почему плохи эти фильмы и почему почти все они вдвое длиннее, „чём нужно. Такая растянутость попросту стала правилом. Почему это так? Может, фильмы оплачиваются в зависимости от их длины? (Кстати, в Америке дело обстоит именно так. За часовую ленту получаешь вдвое больше денег, чем за полу¬часовую.) Все это не только глупо, но и чудовищно.
