Пока я пробиралась по руинам большого трехэтажного дома в центре Виня, появилась группа людей в полувоенной форме. Они переговаривались друг с другом, наблюдали за мной, пока я фотографировала разрушенное здание. Я услы¬шала в их речи слово «русская», поэтому я показала на себя и сказала: «Американка». При этом я попыталась мимикой и жестами выразить свое отношение к такому варварскому разрушению. Они помахали мне руками, пригласили в маленькое помещение, устроенное ими в развалинах этого дома... Там была походная кровать, деревянная скамья, не¬большой кипятильник и неизбежный чайник. Они предложили мне выпить чашку чая, и мы сидели рядом и молча смотрели друг на друга. И снова» этот открытый взгляд, прямо мне в глаза. Они говорили мне что-то по-вьетнамски, я покачала головой, чтобы дать им понять, что не понимаю. Потом попыталась представиться и еще произнесла вьетнамское слово «хоа бинь», означающее «мир». Показала на себя: «Американка хоа бинь». А потом сказала: «Никсон» — и скорчила гримасу отвращения, показывая пальцами на землю. Они рассмеялись, и мы снова помолчали. Так мы сидели и сидели, попивая чай, потом пожали друг другу руки, и я стала выбираться назад из этих развалин. Почти добравшись до дороги, я обернулась и увидела, как они смотрят мне вслед. И мы снова помахали друг другу.
В 1972 году я присутствовала во дворе Ханойского универ-ситета, основанного еще в XI веке, на представлении пьесы Артура Миллера «Все мои сыновья». Поставила ее труппа профессиональных актеров, которые ездили по стране и играли пьесы для крестьян, оставшихся без крова, играли для того, чтобы те поняли классовые противоречия в моей стране и чтобы они не ненавидели всех американцев без разбора. Пьесу эту играли здесь около ста раз.
В апреле 1974 года я снова побывала на этом спектакле, теперь уже в театре на 700 зрителей; Хэскел снимал послед¬нее действие пьесы, а я внимательно следила за публикой. После представления мы встретились с актерами, и я спро¬сила их, почему они выбрали именно эту пьесу. Один из акте¬ров сказал: «Из нее люди лучше смогут понять, каковы американцы. Сын в этой пьесе — добрый человек. Поэтому видно, что в Америке есть не только капиталисты, но и хоро¬шие люди. Люди так научились различать, кто их истинный
враг. Американский народ и американское правительство — для нас не одно и то же».
По дороге номер 1 надо ехать из Ханоя до границы де-милитаризованной зоны около двух с половиной дней. Очень скоро я перестала считать воронки от бомб, со всех сторон окружавшие любой мост — важный ли это был объект или нет, не играло роли,— любую паромную переправу. В не¬которых местах мы с Хэскелом насчитали больше четырех¬сот воронок, причем диаметр многих был около десяти метров. Немало десятков тысяч долларов американских налого¬плательщиков пошли на все это... Мне вспомнилась строка из новостей недавнего времени: «Сегодня американские само¬леты бомбили важную дорогу на севере Вьетнама и уничто¬жили мост...» Вот они какие, эти мосты, некоторые не больше пяти метров в длину!
Поездка была очень утомительной. Досаждали не только жара и пыль — вид, открывавшийся вокруг из джипа, угнетал нас.
Кто бы мог подумать несколько лет назад, что США могут проиграть войну со страной, за которую сражались крестьяне, что США придется вывести отсюда свои само¬леты, корабли, своих солдат... И кто бы мог подумать, что не¬сколько женщин способны всего за несколько дней вручную засыпать бомбовую воронку, чтобы она не мешала транс¬порту, а мужчины по утрам затопляли паром, чтобы скрыть его от самолетов, а каждый вечер откачивали воду и пускали его в ход?
Мы ехали по дороге номер 1 и видели, как мимо нас про¬езжает битком набитый поезд, как люди работают, чтобы построить новую дорогу, видели местность, лишенную зелени, но уже засаженную молодыми деревцами, будущим лесом. Чем дальше на юг, тем ухабистее дорога, тем чаще воронки, тем менее плодородна земля. Под конец второго дня поездки мы приехали в район Винь-Линь провинции Куанг-Чи на самом севере демилитаризованной зоны.
Я видела документальный фильм Йориса Ивенса «Сем¬надцатая параллель». Фильм был снят в Винь-Лине еще до того, как город сровняли с землей.
В прошлом году уже удалось многое восстановить, но тем не менее везде простирались пустоши — земля здесь безжизненна. Мертвая земля. От нашего переводчика мы узнали, что бомбы выбросили на поверхность неплодородный слой почвы, который и придает местности такой безжизнен¬ный вид.
Мы посетили большое государственное хозяйство, где посажено много гевей и перечных деревьев. Четыре пятых его были разрушены. Теперь уже большая часть почвы рекульти¬вирована. Мы обошли две огромные воронки и смотрели на новенькие советские трактора, которые вспахивают здесь землю и помогают готовиться к осеннему урожаю. Одна из крестьянок сказала нам, что люди здесь работали и в дни войны. <<ЕГо -время налета мы уходили в туннель. Когда само¬леты улетали, мы снова шли на поле. Благодаря этому у нас, несмотря на разрушения, всегда была еда. И мы всегда пели — хотели заглушить отвратительный свист бомб». Мы по¬просили показать нам эти туннели. Том и я слышали об этом подземном «городе» Винь-Линя, о целом лабиринте глубоко под землей, с большими залами, колодцами, классами, родиль¬ной палатой. В период бомбежек здесь жило около 70 тысяч человек.
Согнувшись, мы спускались по черным, непроглядно темным ходам, освещая себе путь фонарями, и вот стали попадаться по бокам большие ниши размером 1,3 метра на 2,6 метра, они через правильные промежутки отходили в стороны от главного хода. В каждой прежде жила семья. Одна из таких ниш действительно служила «родильной пала¬той». Здесь появились на свет (если так можно выразиться) 17 детей. Из-за отсутствия солнца и недостатка кислорода дети и старики особенно часто болели кожными заболевания¬ми, туберкулезом и ревматизмом.
По прошествии десяти минут (мы еще не добрались до огромных залов, где проводились собрания) я не смогла дольше выдерживать все это и повернула назад, к свету дня. Ни я, ни Том не знаем ни одного человека, кто смог бы вы¬нести подобную жизнь под землей.
Господин Дит, которому семьдесят лет,— он по профес¬сии рыбак — прожил здесь три года, «потому что нельзя было знать, когда именно появятся бомбардировщики. Пока все было спокойно, мы выходили в море и ловили рыбу, но как только появлялись самолеты, все возвращались сюда, в эти ходы».
Несмотря на все свои страдания, вьетнамцы знают, за что они боролись и кто их враг. Они знают, ради чего будут жить. Если мы, американцы, наберемся мужества и придем к вьет¬намцам с целью научиться у этого народа всему, чему он может нас научить, и поймем благодаря ему, что мы из себя представляем,— тогда, наверное, нам станет ясно, ради чего стоит жить.
