Россия-Франция, 137 минут.
Режиссер Алексей Герман. Звезды: Юрий Цурило,
Нина Русланова, Юри Ярвет
О ЧЕМ это. О генерале медицинской службы, который в 1953 году по «делу врачей» всего за сутки проходит через все круги ада и слои общества. Сначала попадает в тюремный «воронок», где его опу¬скают зэки. Интеллигентов Алексеев Германов (как папу, снявшего «Хрусталева», так и пришедшего теперь в режиссуру его сына, сде¬лавшего «Гарпастум») всегда отличало знание урок и доходящее до брезгливости отвращение к ним, за которым скрывается очевидный испуг. Для Германа-старшего, судя по «Хрусталеву», даже энкавэдэш-ники и те понятнее. А вот урки - что-то совсем животное, чужое.
Но через полчаса после истязания в «воронке» герой оказывается реабилитирован, отмыт, одет в новенькое кожаное пальто и спешно доставлен на потайную дачу, чтобы спасти важного умирающего. В жалком, лежащем в собственном дерьме старике герой и зрители не сразу узнают Сталина, сильно отличающегося от того вождя, которого красиво рисовали на парадных портретах.
Что в этом ХОРОШЕГО. О содержании «Хрусталева» было известно все и заранее. Сценарий был опубликован. Вдобавок разговорчи¬вый Герман, который в те годы играл в нашей жизни роль Умберто Эко (мудрого остраненного комментатора абсолютно всех соци¬альных и культурных событий), в многочисленных интервью сере¬дины 1990-х успел разложить фильм по полочкам. В частности, рассказал, что это гипотетическая история его семьи (что было бы, если бы его отца - известного писателя и врача Юрия Герма¬на - арестовали и отправили на самое дно). И что одна из главных целей фильма - показать разную страну. Богатую - и нищую. Сме¬лую - и трусливую. Цивилизованную - и варварскую, животную. Герман уверял, что хочет воссоздать настоящий 1953 год, пред¬ставление о котором со временем извратилось. (Он даже выра¬зился примерно так: «Вот пусть я умру - а время останется».) Всем, дескать, кажется, что 1953-й - это только страх и нищета. Между тем 1953 год - это расцвет империи, время удивительной роскоши, счастливых лиц, залитой огнями праздничной Москвы. Создава-лись новый двор и новая знать. В семьях признанных режимом людей работало по три-пять человек прислуги. В приглашениях на парадные банкеты указывалось: «Женщины по возможности приходят в драгоценностях».
Германовская гигантомания проявилась при трудах над «Хру-сталевым» во всем великолепии. Например, для съемок удалось
разыскать по стране сразу двенадцать настоящих лимузинов той эпохи - ЗИСов. Их отремонтировали, отлакировали, отполировали: они были нужны дотошному Герману, поскольку он держал в голове исторический факт, что в ночь смерти Сталина по Москве бессмыс¬ленно метались кавалькады правительственных машин. Из роскош-ного мира апартаментов с музейными скульптурами и верной прислугой герой Германа в одночасье должен был попасть в дикий мир примитивных топтунов, приблатненных малолеток с дубьем и зэков-насильников, которые для пущего удобства привычно разрабатывают анальное отверстие жертвы при помощи черенка лопаты. Как говорил сам Герман, он стремился снять страшную картину - страшнее всех своих прежних.
Снял. Главная неожиданность, однако, в том, что фильм (отчасти соответствуя тому, что было известно заранее) - совсем другой. Рас¬сказы о «Хрусталеве», которыми Герман делился с публикой, настраи¬вали на то, что это будет фильм типа «Моего друга Ивана Лапшина». Детальный, гиперреалистический, но более грандиозный и всеох¬ватный. Ничего подобного. «Хрусталев» совсем не похож на «Лапши¬на» и вообще не похож ни на один фильм, снятый кем бы то и когда бы то ни было. Герман предлагает погрузиться в абсолютно не рас-шифрованную реальность. В фильме нет упоминания ни о 1953 годе, ни о «деле врачей», не объясняется, кто есть кто и откуда взялся. Дам в бриллиантах нет тоже. Зато каждую минуту появляется невероят¬ное количество персонажей-рож. В этой толпе не сразу различаешь главного героя-генерала, а когда различаешь, то долго не можешь въехать, почему он ведет себя слишком развязно и по-шутовски. Раз¬ве так вели себя в те годы? И почему мы видим в кадре его двойника? Не гиперреализм, а сюрреализм, абсурд (кроме сцен в «воронке» и на даче Сталина - там как раз сверхнатурализм). Не люди, а царство зверей (или теней). Не реальность, а сумасшедший дом, и все без исключения персонажи ведут себя как его пациенты. «Почему это все так похоже на психбольницу?» - допытывались на фестивале в Канне зарубежные критики у наших. «Да потому, что тогда и был сплошной сумасшедший дом!» - отрезал (дабы отделаться) один из наших.
Идею-сверхзадачу фильма Герман в своих интервью тоже растол¬ковывал десятки раз. В отличие от содержания, как соглашаешься после просмотра, растолковывал точно: это фильм про сильного человека, который, осознав, что режим затеял с ним игру (причем
иезуитскую - двойник ведь прислан оттуда, сверху), решил бросить ему ответный вызов. Его освободили, ему все вернули, а он от всего отказался, перестал быть генералом, академиком, стал бомжем. Сумел совершить невозможное - выбрать и прожить совершенно другую жизнь, нежели та, что была ему уготована. Это почти ни у кого не получилось, а у него получилось. Он осуществил извечную мечту российского интеллигента: выскользнуть из колеи, сбросить груз отвратительных давящих обязательств, сменить имя и раство¬риться в народе. Кто-то подумает, что герой свою жизнь проиграл, но на самом деле он выиграл.
Герман уверен, что кино должно заставлять зрителя напрягать¬ся, и если смотреть «Хрусталева» напрягшись, а не как мочиловки с Чаком Норрисом, то сюжет абсолютно понятен. Он не уставал напоминать, что «Лапшина» тоже некогда обзывали переусложнен¬ным, а теперь он смотрится просто почти как детская киношка. Тем не менее, возможно, «Хрусталев» - первый случай в мировом кинема¬тографе, когда фильм нуждается в напечатанном синопсисе, кото¬рый, как в опере, раздавали бы публике до начала представления.
В любом случае, понятно, что Герман умеет делать то, на что не способно подавляющее большинство режиссеров современности. Что он не позволяет себе такой банальщины в сюжетах и кадре, до которой разрешали себе опуститься многие классики мирового кино. Значит, «Хрусталев» - редкий фильм, который обречен на то, что его не отринут и через многие годы будут регулярно пересма¬тривать в музеях кино и синематеках. Возможно, как грандиозную неудачу, но именно грандиозную, классическую. В конце концов, весьма многие кинопроизведения, признанные теперь классикой,-это в общем-то неудачи. Перед началом «Хрусталева» в каком-нибудь 2020 году зрителю прочитают вводную лекцию, после чего он будет благоговейно внимать хороводу теней на экране.
УДАРНЫЙ ЭПИЗОД. Те самые две знаменитые сцены: в тюремном фургоне, где героя зверски избивают и насилуют, и на даче умираю¬щего вождя, где Берия, схватив грязные кальсоны Сталина, бьет ими по лицу перепуганную сиделку. Большей жути и большего про¬фессионального супернатурализма, чем эти две сцены, мировой кинематограф, возможно, и не знал.
