Россия, 158 минут.
Режиссер Вадим Абдрашитов. Звезды: Андрей Егоров, Вера Воронкова, Светлана Копылова, Чулпан Хаматова, Сергей Никоненко, Сергей Гармаш, Юрий Степанов, Зураб Кипшидзе.
О ЧЕМ это. Приморский городок, где всего полгода назад закончи¬лась война. Как говорил режиссер Абдрашитов, они с его постоян¬ным сценаристом Александром Миндадзе не имели в виду кон¬кретную войну. Это могла быть война в Чечне, а может, в Абхазии или Нагорном Карабахе. Их занимала не война, а послевоенная ситуация. А и впрямь, при чем тут Чечня, если городок приморский? Правда, воевали федералы и некие кавказцы, но - главная небываль-щина для 1997-го - победили именно федералы. Теперь недавние победители, вытеснив кавказцев, живут в их домах. Кавказцы бом-жуют на вокзалах соседних краев. Ситуация тогдашнего Грозного -только противоположная. К тому же благостная: никаких массовых преследований, никто никого в рабство не берет, ведь выигравшее войну государство установило видимость порядка. Снимай казачью форму, перевози с Урала семью, копайся в земле, собирай яблоки, пей чачу, люби, веселись.
Что в этом ХОРОШЕГО. «Время танцора», как и прежние фильмы дуэ¬та Абдрашитов-Миндадзе, не политическое кино и даже не соци¬альное. Обычно фильмы М. и А. определяют как притчи, но в них незаметно притчевой нравоучительности. Они развивают конкрет¬ные (всякий раз ясно формулируемые - но не героями, а всем ходом действия) идеи. Возможно, это надо назвать киноконцептуализмом.
Абдрашитов говорил, что «Время танцора» - прежде всего о без-домье как символе жизни 1990-х. Дома есть, но дома ни у кого из персонажей нет. Кроме того, этот фильм - извинение перед женщи¬ной, которая желает спасти жизнь, разрушенную мужскими играми на свежем воздухе. Самоопределение кажется точным. Война, если я правильно трактую фильм, всего лишь главная мужская игра. Война - удел не настоящих мужчин, а (в той или иной мере) инфан-тильных. Один из определяющих моментов фильма - когда уму¬дренный персонаж Никоненко, глядя на молодых персонажей, без всякого умиления приговаривает: «Дураки! Дураки!»
Все мужские игры так или иначе агрессивны и разрушительны, эрзац соперничества и войны: будь то детская игра в солдатики, взрослая - в национальную независимость или игра в казаков, лошадей, мундиры, папахи, портупеи, самодельные ордена и прочие цацки с фенечками. Хорошо, что эти игры есть: они поглощают часть энергии разрушения. Но все равно, по фильму, наступают моменты, когда хочется взять «Калашникова» и посоперничать всерьез.
Как, в таком случае, оценивать изображенное в фильме время? Казалось бы, оно кошмарно: беженцы, несправедливость, многие из героев фильма заканчивают печально. Тем не менее, судя по всему, это время надо считать относительно хорошим. Возможно, единственно нормальным. Это время перемирия - расцвета игр-суррогатов, воинственных плясок с саблями, самоупоения воин-ским успехом. Это период наибольших возможностей для мужской сублимации (извините за термин из параллельной области), когда энергия деятельного разрушения уходит в фенечки. Это именно что «время танцора» (главного героя фильма) - засидевшегося в подростках парня, который опоздал на войну и теперь играет в войнушку азартнее прочих: изображает бравого казака в ансамбле пляски, гарцует в выданной боевой униформе по улицам и т.д. Вре¬мя до и время после «времени танцора» - гораздо хуже. Собственно, фильм еще и про то, как постепенно подступают эти «новые време¬на», а танцор (символ инфантильной вольницы и воинских побед) становится не нужен. Наиболее хваткие из воевавших создают новые жизненные структуры - делят мир между собой, соединясь с братвой и позабыв о национальных распрях. Но затишье обманчи¬во и опасно. Скучная деловитость новой эпохи не позволит тратить время и деньги на эрзац-военные игры. Боевая энергия разрушения перестанет выплескиваться, и значит (иногда прорываясь в мафи-озных разборках), будет накапливаться. В ком? В детях! В войну не поигравших!
Как говорит в фильме один из персонажей-кавказцев, наши и ваши дети подрастут и вновь пойдут разбираться между собой. История раз за разом повторяется, причем в виде все более приземленно-криминальном. Об этом повторении в фильме напоминают отсыл-ки к лермонтовской «Бэле».
УДАРНЫЙ ЭПИЗОД. Спародированный в фильме типичный казацкий танец. Вдруг понимаешь, что эти танцы символизируют мужское соперничество, имитируют драку - двое молодцов выходят на авансцену и стараются в танце уделать один другого, а матерые казаки, для которых этот танец заменяет недавнюю войну, кричат из зала «Любо!».
Вот тоже мнение. При появ¬лении фильм вызвал редкие сверхвысокие отзывы (кри¬тика Льва Карахана, а также автора этих строк) и три тоннь негативных. Его, например, ру гали за «попытку отметиться в актуальной теме». Скроить нечто наспех - про пагубное™ войны и про то, что занявшие дома беженцев никогда не бу¬дут счастливы (их ждут месть и новая очевидная война в бу дущем). Говорили и о том, буд то Абдрашитов идеализиро¬вал чеченцев (что совсем уже неправда). В 1997-м Абдраши тов и Миндадзе были почти обречены на то, что их станут ругать. Будучи неформальны¬ми лидерами отечественного кино накануне перестройки, они к этому времени стали формальными. Обрели ста¬тус генералов, что раздража¬ло само по себе. Оказались в числе тех избранных, кто был допущен к ограниченные финансам Роскомкино. «Вре¬мя танцора» - редкий фильм 1990-х, целиком профинан-сированный государством. Против «Танцора» заведомо сработало и то, что последние фильмы Миндадзе и Абдра-шитова «Слуга», «Армавир» и «Пьеса для пассажира» не вызвали такого интеллекту¬ального ажиотажа, как их пе[ вые, а затем «Парад планет» и «Плюмбум». Но трактовки «Времени танцора» в отрица тельных рецензиях были сто; разными (словно это совсем разные фильмы), что уже одн это позволило понять наблю-дательным зрителям: «Врем* танцора» смотреть стоит.
